Сердце Москвы, растёкшееся как свежий кетчуп, перестало биться под электрошоком умов, победивших в схватке за него. День сотворения красной машины ознаменовался победой кремлёвского мечтателя при поддержке железного Феликса. Я был тогда румяным, широкоплечим, на моём буйном продолжении шеи гордо возвышалась носато-ушастая тюбетейка с остроконечной пентаграммой. Меня крестили в радуге из красного, алого, бордового и розового цветов. Вскоре я понял, что эта радуга слилась в одно сплошное полотно, на котором сношались орудия садомазохизма рабочих Иней и крестьянских Яней.
Фараона вскоре замуровали в недостроенной пирамиде, и на кровавый кирпич ступила нога грузинского семинариста, место железного Феликса тогда занял сладострастный мегрел. Мой облик изменился до неузнаваемости. Плащ Бэтмена вился шлейфом за моей спиной, кирзовое счастье покрывало мои перепутанные портянками культи.
Я ненавидел в своей жизни три вещи: комочки в манной каше, буржуев и жидов, но больше комочков и евреев ненавидел я две чёрные крючковатые мотыги, слившиеся в форме косого креста, официальный бренд усатого ефрейтора с недолеченным сифилисом. Этот парень спустил псов войны на похищенную быком девку. Наши доблестные корабли пустыни превратились в кровавое месиво под копытами его железных коней. Боги войны каждую ночь и каждый день нещадно насиловали царицу полей. И всё же мы победили, увенчав свои головы лаврово-терновыми венками.
Во время царствования донбасского шахтёра я впервые перестал быть человеком. Я стал пальцем, которому почему-то жутко хотелось прикоснуться к ничем не примечательной пуговке цвета задницы павиана на электронном табло. И не делал я этого лишь потому, что знал, что где-то за океаном есть такой же палец с такими же мыслями. Как-то раз, сидящий на троне подсвинок средней упитанности даже дал мне имя, которого звёздно-полосатая братия боялась больше чем Фредди Крюгера - «Кузькина мать».
На место подсвинка вскоре пришёл широкобровый орденосец, который вернул мне человеческий облик и заставил играть товарищеский матч с Афганистаном на его территории. Я был болен, матч мы проиграли, но радушные хозяева ещё долго утешали нас своим гостеприимством. Там было так хорошо, что даже не все вернулись.
А в стране наступила эпоха больших похорон: хоронили всех. Министры дохли как мухи. Первый в истории царь-шпион (а ведь будет и второй) не продержался и года, следующий за ним уже вступил на трон полумёртвым.
И лишь родимое пятно ставропольского тракториста оказалось настолько живучим, что пережило даже смерть его собственных идей. Страна, состоявшая из гигантского продольного корня и четырнадцати отростков сгнила, как это бывает со старым деревом. Отростки, почувствовав себя самостоятельными деревьями дали себе разные красивые прозвища: Хохлостаны, Быдлостаны, Хачистаны. Вместе с титаническим деревом умер и я. Мне было 73 года.

P.S. С 9 мая, товарищи.